есенин лучшее в мире искусство есенин
В грозы, в бури, в житейскую стынь Есенин
В грозы и бури, когда мир постыл,
И когда тебе горько и грустно.
Быть, улыбаясь, красивым, простым
Самое высшее в мире искусство!
Друг подвёл, дружбу он не сберёг.
Я надеялся, верил, всё пусто!
Он меня поутру к палачу приволок.
Проявил к моей женщине чувства.
Улыбаюсь, стою, глядя смерти в глаза,
А любимая рядом с иудой.
Ветер мне уложил вкривь и вкось волоса.
Голова скоро будет на блюде.
Улыбаюсь, стою, как ни кто в западне.
Солнце льётся по крепкому телу.
Небо синее там далеко в вышине,
Исполнитель берётся за дело.
Я на плахе лежу, улыбаясь как Бог,
Здесь герой только будет спокоен.
Не хочу умирать, но а жил так, как мог.
Мне путь в вечность тобою устроен!
Голова отлетела и катится ниц,
Улыбаясь всем ласковым светом.
Ты глаза опустила любимая вниз.
Ты простилась навеки с поэтом!
Закрутили мне руки за спину.
Потащили меня убивать.
В голове мысль стучит: «Скоро сгину»
Нет защиты, пришлось умирать.
Улыбаюсь, как ангел в петле я!
Улыбаюсь, я в смерти, как бог!
Я вернусь дорогая Россия,
Улыбаюсь! Прими на порог!
Вот здесь еще одно моё стихотворение на Есенинскую тему.
Девочка заплачет дрожью, нервно! Есенин!
http://www.stihi.ru/2011/01/10/8748
Вот здесь материал о смерти Есенина.
Советую прочитать.
http://esenin.niv.ru/esenin/smert/kak-nam-lgut.htm
Для интересующихся творчеством Есенина,
вот здесь его стихотворение, из которого взята цитата!
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
Голова моя машет ушами,
Как крыльями птица.
Ей на шее ноги
Маячить больше невмочь.
Черный человек,
Черный, черный,
Черный человек
На кровать ко мне садится,
Черный человек
Спать не дает мне всю ночь.
Черный человек
Водит пальцем по мерзкой книге
И, гнусавя надо мной,
Как над усопшим монах,
Читает мне жизнь
Какого-то прохвоста и забулдыги,
Нагоняя на душу тоску и страх.
Черный человек
Черный, черный.
«Слушай, слушай,-
Бормочет он мне,-
В книге много прекраснейших
Мыслей и планов.
Этот человек
Проживал в стране
Самых отвратительных
Громил и шарлатанов.
В декабре в той стране
Снег до дьявола чист,
И метели заводят
Веселые прялки.
Был человек тот авантюрист,
Но самой высокой
И лучшей марки.
Был он изящен,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».
«Счастье,- говорил он,-
Есть ловкость ума и рук.
Все неловкие души
За несчастных всегда известны.
Это ничего,
Что много мук
Приносят изломанные
И лживые жесты.
«Черный человек!
Ты не смеешь этого!
Ты ведь не на службе
Живешь водолазовой.
Что мне до жизни
Скандального поэта.
Пожалуйста, другим
Читай и рассказывай».
Черный человек
Глядит на меня в упор.
И глаза покрываются
Голубой блевотой.
Словно хочет сказать мне,
Что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло
Обокравший кого-то.
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
Ночь морозная.
Тих покой перекрестка.
Я один у окошка,
Ни гостя, ни друга не жду.
Вся равнина покрыта
Сыпучей и мягкой известкой,
И деревья, как всадники,
Съехались в нашем саду.
Где-то плачет
Ночная зловещая птица.
Деревянные всадники
Сеют копытливый стук.
Вот опять этот черный
На кресло мое садится,
Приподняв свой цилиндр
И откинув небрежно сюртук.
«Слушай, слушай!-
Хрипит он, смотря мне в лицо,
Сам все ближе
И ближе клонится.-
Я не видел, чтоб кто-нибудь
Из подлецов
Так ненужно и глупо
Страдал бессонницей.
Ах, положим, ошибся!
Ведь нынче луна.
Что же нужно еще
Напоенному дремой мирику?
Может, с толстыми ляжками
Тайно придет «она»,
И ты будешь читать
Свою дохлую томную лирику?
Ах, люблю я поэтов!
Забавный народ.
В них всегда нахожу я
Историю, сердцу знакомую,
Как прыщавой курсистке
Длинноволосый урод
Говорит о мирах,
Половой истекая истомою.
Не знаю, не помню,
В одном селе,
Может, в Калуге,
А может, в Рязани,
Жил мальчик
В простой крестьянской семье,
Желтоволосый,
С голубыми глазами.
И вот стал он взрослым,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».
«Черный человек!
Ты прескверный гость!
Это слава давно
Про тебя разносится».
Я взбешен, разъярен,
И летит моя трость
Прямо к морде его,
В переносицу.
Черный человек
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
Голова моя машет ушами,
Как крыльями птица.
Ей на шее ноги
Маячить больше невмочь.
Черный человек,
Черный, черный,
Черный человек
На кровать ко мне садится,
Черный человек
Спать не дает мне всю ночь.
Черный человек
Водит пальцем по мерзкой книге
И, гнусавя надо мной,
Как над усопшим монах,
Читает мне жизнь
Какого-то прохвоста и забулдыги,
Нагоняя на душу тоску и страх.
Черный человек
Черный, черный…
«Слушай, слушай, —
Бормочет он мне, —
В книге много прекраснейших
Мыслей и планов.
Этот человек
Проживал в стране
Самых отвратительных
Громил и шарлатанов.
В декабре в той стране
Снег до дьявола чист,
И метели заводят
Веселые прялки.
Был человек тот авантюрист,
Но самой высокой
И лучшей марки.
Был он изящен,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».
«Счастье, — говорил он, —
Есть ловкость ума и рук.
Все неловкие души
За несчастных всегда известны.
Это ничего,
Что много мук
Приносят изломанные
И лживые жесты.
В грозы, в бури,
В житейскую стынь,
При тяжелых утратах
И когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым —
Самое высшее в мире искусство».
«Черный человек!
Ты не смеешь этого!
Ты ведь не на службе
Живешь водолазовой.
Что мне до жизни
Скандального поэта.
Пожалуйста, другим
Читай и рассказывай».
Черный человек
Глядит на меня в упор.
И глаза покрываются
Голубой блевотой.
Словно хочет сказать мне,
Что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло
Обокравший кого-то
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
Ночь морозная…
Тих покой перекрестка.
Я один у окошка,
Ни гостя, ни друга не жду.
Вся равнина покрыта
Сыпучей и мягкой известкой,
И деревья, как всадники,
Съехались в нашем саду.
Где-то плачет
Ночная зловещая птица.
Деревянные всадники
Сеют копытливый стук.
Вот опять этот черный
На кресло мое садится,
Приподняв свой цилиндр
И откинув небрежно сюртук.
«Слушай, слушай! —
Хрипит он, смотря мне в лицо,
Сам все ближе
И ближе клонится. —
Я не видел, чтоб кто-нибудь
Из подлецов
Так ненужно и глупо
Страдал бессонницей.
Ах, положим, ошибся!
Ведь нынче луна.
Что же нужно еще
Напоенному дремой мирику?
Может, с толстыми ляжками
Тайно придет «она»,
И ты будешь читать
Свою дохлую томную лирику?
Ах, люблю я поэтов!
Забавный народ.
В них всегда нахожу я
Историю, сердцу знакомую,
Как прыщавой курсистке
Длинноволосый урод
Говорит о мирах,
Половой истекая истомою.
Не знаю, не помню,
В одном селе,
Может, в Калуге,
А может, в Рязани,
Жил мальчик
В простой крестьянской семье,
Желтоволосый,
С голубыми глазами…
И вот стал он взрослым,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».
«Черный человек!
Ты прескверный гость!
Это слава давно
Про тебя разносится».
Я взбешен, разъярен,
И летит моя трость
Прямо к морде его,
В переносицу…
…Месяц умер,
Синеет в окошко рассвет.
Ах ты, ночь!
Что ты, ночь, наковеркала?
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один…
И — разбитое зеркало…
Сергей Есенин – об искусстве, слове и образе
Искусство – попутчик быта
Неудивительно, что Есенин не был сторонником салонного, «лорнетного», «чистого искусства». Того самодостаточного и независимого «искусства для искусства», которое существует вне злободневных общественных проблем. Оно вызывало у него отвращение и насмешку. Он называл такое искусство декоративным, наполненным поверхностными впечатлениями, делом «контрреволюционной дряни».
Чему призвано служить искусство? Есенин полагал – разуму. Оно должно быть практично, функционально и полезно. Искусство вышло из человеческих потребностей так же, как из потребностей родился быт. В статье «Быт и искусство» поэт прямодушно говорит о том, что именно быт порождает искусство:
«Понимая искусство во всем его размахе, я хочу указать моим собратьям на то, насколько искусство неотделимо от быта и насколько они заблуждаются, увязая нарочито в утверждениях его независимости».
Искусство – не только продукт бытовых движений, оно – попутчик всякого быта, и неотделимо от него. Быт состоит из множества больших и маленьких насущных предметов, именуемых «хозяйством». Хозяйство это «многоликое и многоглазое». Следовательно, искусство, как порождение быта, также включает в себя эти предметы.
С улыбкой заметим, что поэт, говоря о хозяйстве искусства, словно выступает в роли заботливого кладовщика, учитывающего и перебирающего вверенный в его ведение инвентарь.
Слова – это граждане
Одним из инструментов искусства является слово. Слово – это «образ всей предметности и всех изделий вокруг человека; словом он защищается, им же и наступает». Слово облечено в плоть, бесплотного и бестелесного слова не существует. В предисловии к сборнику «Стихи скандалиста», который так и не был издан, Есенин провозглашает краткий литературный манифест:
«Слова – это граждане. Я их полководец. Я веду их. Мне очень нравятся слова корявые. Я ставлю их в строй как новобранцев. Сегодня они неуклюжи, а завтра будут в речевом строю такими же, как и вся армия».
Но слово не только воин-новобранец, стоящий на семи ветрах. Слово таинственно. Оно манит к себе, притягивает, запирает рядом с собой множество других слов так же, как «семь коров тощих пожирают семь коров тучных». Слово многозначно.
Поэт расширяет, раздвигает своё зрение над словом, образует то многочувствование, которое исследователи впоследствии назовут метапоэтикой Есенина. Его внутренние слух и зрение обостренно и зачастую парадоксально воспринимают звучание и строение слова:
«Например, слово умение (умеет) заперло в себе ум, имеет и несколько слов, опущенных в воздух, выражающих своё отношение к понятию в очаге этого слова… На этом же пожирании тощими словами тучных и на понятии «запрягать» построена почти вся наша образность».
Образ – это орнамент
Образность Есенин считал главным моментом в своих стихах. То, что он развил, положил в основе своей поэзии и полагал, что именно этому у него стоит учиться другим поколениям – самобытной теории образов, где образ рассматривается как некий орнамент, что-то «огромное и разливчатое», у которого есть возраст и эпоха. Попробуем подробнее остановиться на теории образов у Есенина.
Согласно Есенину, существует пять разновидностей образов. Эти образы «текучи и согласованны». Первый образ поэт именует как словесный, хотя тут же уточняет, что это только образ слова, но ещё не слово. Это образ звукоподражательный, действенный, похожий на жужжание пчелы, «у-у-у».
Второй образ – мифический, заставочный, неподвижный, образ от плоти, когда один предмет или явление уподобляется другому (ветви-руки, сердце-мышь). Здесь проживают все мифические божества и клички героев: «Пятнистый олень», «Обкусанное солнце»…
Третий образ, типический, собирательный, как совокупность неких человеческих черт. Этот образ бывает внешним («нос, что перевоз») и внутренним, отображающим то или иное свойство («блудлив, как ветер»).
Четвёртый образ – корабельный. Он немного похож на заставочный, только более подвижный, как душа, или, как говорит поэт, «вращательный». Этот образ творческий, живой, сияющий. Говоря современным языком, он представляет собой «двойной троп», например: «взбрезжи полночь луны кувшин//зачерпнуть молока берёз».
Самым изобретательным является пятый образ, ангелический. В скобках заметим, что это есть то фантастическое, разумное, которое воплощается в реальность, и здесь автор отнюдь не оригинален. Например, ковер-самолет есть прообраз будущего аэроплана, перо жар-птицы как предвестие электричества, сани-самокаты в качестве предтечи автомобиля. Сюда же можно отнести и образ Инонии в золотом нимбе, которая не что иное, как отражение России будущего, страны обновлённой и преображённой:
В синих отражаюсь затонах
Далёких моих озёр.
Вижу тебя, Инония,
С золотыми шапками гор.
Если внимательно посмотреть на всю теорию образов Есенина, среди которых есть душа, разум и плоть, то мы увидим, что он намеренно опускает самый важный в искусстве и в литературе образ, связанный с проявлением божественного Духа. Избегает, не принимает во внимание, выхолащивает присутствие духа из нового времени.
Меж тем полагая, что искусство и есть сумма этих перечисленных образов, где нет ничего лишнего, но все подчинено порядку – «сбруе слов».
«Не я выдумал эти образы, они были и есть основа русского духа и глаза, но я первый положил их основным камнем в своих стихах», – пишет Есенин.
Все перечисленные образы можно сравнить с орнаментом, который и составляет структуру поэтического текста.
Однако орнамент этот не может существовать сам по себе, вне своей страны, без «климатических условий», без учёта места и времени, в которых он призван проявиться. «Вглядитесь в календарные изречения Великороссии, там всюду строгая согласованность его с вещами и местом, временем и действием стихий. Все эти «Марьи зажги снега», «заиграй овражки», «Авдотьи подмочи порог» и «Федули сестреньки» построены по самому и наилучшему приёму чувствования своей страны».
Именно иллюзия безоговорочного «чувствования своей страны» и сыграла роковую роль для поэта.
***
Часто принято говорить о христианских мотивах в творчестве Есенина. Многие его высказывания, действительно, подкупают своей непосредственностью, например, такое о сути творчества: «Луг художника только тот, где растут цветы святителя Пантелиимона».
Однако не следует питать иллюзий, а помнить, что человек он был мятущийся, в силу молодости и честолюбия противоречивый.
«Я вовсе не религиозный человек и не мистик, – открещивался Есенин. – Я реалист … земной романтик с авантюрным сюжетом… Я попросил бы относиться ко всем моим Иисусам и Миколам как к сказочному в поэзии… Эти имена следует принимать как имена, которые для нас стали мифами – Озирис, Зевс, Афина…»
В своей автобиографии он объяснил, что религиозное чувство как таковое не было ему свойственно, а явилось лишь условием воспитания, влияния «патриархального» деда и бабки, «таскавшей отроком по всем российским монастырям».
Новая жизнь приводила его к новым словам, в которых старые оказывались изжитыми, ненужными. Речевой хаос революции, смешение языков разных социальных групп и слоев, вымывание «прежнего» языка приводил поэта в неописуемые радость и восторг.
«…Мы радуемся потопу, который смывает сейчас с земли круг старого вращения, ибо ме́ста в ковчеге искусства нечистым парам уже не будет».
Поэт надеялся, что «ковчег искусства» также выйдет и из сферы «лунного влияния прежней жизни», в которой ещё встаёт «символическая чёрная ряса, ещё похожая на приёмы православия», заслонившего «своей чернотой свет солнца истины. Но мы победим её, мы также раздерём её, как разодрали мантию заслоняющих солнце нашего братства…»
Эти слова были написаны Есениным в 1918 году, за семь лет до его кончины. Нельзя сказать, что они были сиюминутными и настроенческими. Так или иначе такую позицию он высказывал в дальнейшем и в стихах, и в прозе («Ну, да, скандалил. Но ведь скандалил я хорошо – за русскую революцию скандалил!») Пока в роковом 1924 году образ «чёрного человека» не настиг и не увёл за собой.
Чёрный человек
глядит на меня в упор.
И глаза покрываются
голубой блевотой.
Слово хочет сказать мне,
что я жулик и вор,
так бесстыдно и нагло
обокравший кого-то…
В литературе бывают случаи, когда герои, образы или просто слова начинают жить своей собственной жизнью, иногда настигают автора. Так и в случае с Есениным. Полководец слов оказался захваченным в плен собственным образом.
Кто он, этот чёрный человек? «Заставочный» ли это образ плоти, альтер эго «похабника и скандалиста»? Или «ангелический» образ разума, в котором восторг перемен и азарт нарастающего хаоса сменился отчаянием и ужасом перед действительностью. Может быть, «корабельный» образ души-мученицы, раскрывающей «при свете совести» поэту самообман прежней жизни, «искусства улыбчивости и простоты»?
Во всех случаях, это именно тот момент, когда искусство явило себя не как салонное искусство и не как то, которое «на потребу дня», а то искусство, которое как божественное предстояние оказалось Словом воплощенным и беспощадным.
Сергей Есенин. Лучшее
10 стихотворений Есенина, выбранных его биографом, профессором, лектором Arzamas Олегом Лекмановым
Поет зима — аукает,
Мохнатый лес баюкает
Стозвоном сосняка.
Кругом с тоской глубокою
Плывут в страну далекую
Седые облака.
А по двору метелица
Ковром шелковым стелется,
Но больно холодна.
Воробышки игривые,
Как детки сиротливые,
Прижались у окна.
Озябли пташки малые,
Голодные, усталые,
И жмутся поплотней.
А вьюга с ревом бешеным
Стучит по ставням свешенным
И злится все сильней.
И дремлют пташки нежные
Под эти вихри снежные
У мерзлого окна.
И снится им прекрасная,
В улыбках солнца ясная
Красавица весна.
Хороша была Танюша, краше не было в селе,
Красной рюшкою по белу сарафан на подоле.
У оврага за плетнями ходит Таня ввечеру.
Месяц в облачном тумане водит с тучами игру.
Вышел парень, поклонился кучерявой головой:
«Ты прощай ли, моя радость, я женюся на другой».
Побледнела, словно саван, схолодела, как роса.
Душегубкою-змеею развилась ее коса.
«Ой ты, парень синеглазый, не в обиду я скажу,
Я пришла тебе сказаться: за другого выхожу».
Не заутренние звоны, а венчальный переклик,
Скачет свадьба на телегах, верховые прячут лик.
Не кукушки загрустили — плачет Танина родня,
На виске у Тани рана от лихого кистеня.
Алым венчиком кровинки запеклися на челе, —
Хороша была Танюша, краше не было в селе.
Край любимый! Сердцу снятся
Скирды солнца в водах лонных.
Я хотел бы затеряться
В зеленях твоих стозвонных.
По меже, на переметке,
Резеда и риза кашки.
И вызванивают в четки
Ивы — кроткие монашки.
Курит облаком болото,
Гарь в небесном коромысле.
С тихой тайной для кого-то
Затаил я в сердце мысли.
Все встречаю, все приемлю,
Рад и счастлив душу вынуть.
Я пришел на эту землю,
Чтоб скорей ее покинуть.
Лисица
На раздробленной ноге приковыляла,
У норы свернулася в кольцо.
Тонкой прошвой кровь отмежевала
На снегу дремучее лицо.
Ей все бластился в колючем дыме выстрел,
Колыхалася в глазах лесная топь.
Из кустов косматый ветер взбыстрил
И рассыпал звонистую дробь.
Как желна, над нею мгла металась,
Мокрый вечер липок был и ал.
Голова тревожно подымалась,
И язык на ране застывал.
Желтый хвост упал в метель пожаром,
На губах — как прелая морковь…
Пахло инеем и глиняным угаром,
А в ощур сочилась тихо кровь.
Не ругайтесь. Такое дело!
Не торговец я на слова.
Запрокинулась и отяжелела
Золотая моя голова.
Нет любви ни к деревне, ни к городу,
Как же смог я ее донести?
Брошу все. Отпущу себе бороду
И бродягой пойду по Руси.
Позабуду поэмы и книги,
Перекину за плечи суму,
Оттого что в полях забулдыге
Ветер больше поет, чем кому.
Провоняю я редькой и луком
И, тревожа вечернюю гладь,
Буду громко сморкаться в руку
И во всем дурака валять.
И не нужно мне лучшей удачи,
Лишь забыться и слушать пургу,
Оттого что без этих чудачеств
Я прожить на земле не могу.
Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым.
Ты теперь не так уж будешь биться,
Сердце, тронутое холодком,
И страна березового ситца
Не заманит шляться босиком.
Дух бродяжий! ты все реже, реже
Расшевеливаешь пламень уст.
О моя утраченная свежесть,
Буйство глаз и половодье чувств.
Я теперь скупее стал в желаньях,
Жизнь моя, иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне.
Все мы, все мы в этом мире тленны,
Тихо льется с кленов листьев медь…
Будь же ты вовек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть.
Я обманывать себя не стану,
Залегла забота в сердце мглистом.
Отчего прослыл я шарлатаном?
Отчего прослыл я скандалистом?
Не злодей я и не грабил лесом,
Не расстреливал несчастных по темницам.
Я всего лишь уличный повеса,
Улыбающийся встречным лицам.
Я московский, озорной гуляка.
По всему тверскому околотку
В переулках каждая собака
Знает мою легкую походку.
Каждая задрипанная лошадь
Головой кивает мне навстречу.
Для зверей приятель я хороший,
Каждый стих мой душу зверя лечит.
Я хожу в цилиндре не для женщин.
В глупой страсти сердце жить не в силе.
В нем удобней, грусть свою уменьшив,
Золото овса давать кобыле.
Средь людей я дружбы не имею,
Я иному покорился царству.
Каждому здесь кобелю на шею
Я готов отдать мой лучший галстук.
И теперь уж я болеть не стану.
Прояснилась омуть в сердце мглистом.
Оттого прослыл я шарлатаном,
Оттого прослыл я скандалистом.
Годы молодые с забубенной славой,
Отравил я сам вас горькою отравой.
Я не знаю: мой конец близок ли, далек ли.
Были синие глаза, да теперь поблекли.
Где ты, радость? Темь и жуть, грустно и обидно.
В поле, что ли? В кабаке? Ничего не видно.
Руки вытяну — и вот слушаю на ощупь:
Едем… кони… сани… снег… проезжаем рощу.
«Эй, ямщик, неси вовсю! Чай, рожден не слабым!
Душу вытрясти не жаль по таким ухабам».
А ямщик в ответ одно: «По такой метели
Очень страшно, чтоб в пути лошади вспотели».
«Ты, ямщик, я вижу, трус. Это не с руки нам!»
Взял я кнут и ну стегать по лошажьим спинам.
Бью, а кони, как метель, снег разносят в хлопья.
Вдруг толчок… и из саней прямо на сугроб я.
Встал и вижу: что за черт — вместо бойкой тройки.
Забинтованный лежу на больничной койке.
И заместо лошадей по дороге тряской
Бью я жесткую кровать мокрою повязкой.
На лице часов в усы закрутились стрелки.
Наклонились надо мной сонные сиделки.
Наклонились и хрипят: «Эх ты, златоглавый,
Отравил ты сам себя горькою отравой.
Мы не знаем: твой конец близок ли, далек ли.
Синие твои глаза в кабаках промокли».
Отговорила роща золотая
Березовым, веселым языком,
И журавли, печально пролетая,
Уж не жалеют больше ни о ком.
Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник —
Пройдет, зайдет и вновь оставит дом.
О всех ушедших грезит коноплянник
С широким месяцем над голубым прудом.
Стою один среди равнины голой,
А журавлей относит ветер в даль,
Я полон дум о юности веселой,
Но ничего в прошедшем мне не жаль.
Не жаль мне лет, растраченных напрасно,
Не жаль души сиреневую цветь.
В саду горит костер рябины красной,
Но никого не может он согреть.
Не обгорят рябиновые кисти,
От желтизны не пропадет трава.
Как дерево роняет тихо листья,
Так я роняю грустные слова.
И если время, ветром разметая,
Сгребет их все в один ненужный ком…
Скажите так… что роща золотая
Отговорила милым языком.
Эх вы, сани! А кони, кони!
Видно, черт их на землю принес.
В залихватском степном разгоне
Колокольчик хохочет до слез.
Ни луны, ни собачьего лая
В далеке, в стороне, в пустыре.
Поддержись, моя жизнь удалая,
Я еще не навек постарел.
Пой, ямщик, вперекор этой ночи,
Хочешь, сам я тебе подпою
Про лукавые девичьи очи,
Про веселую юность мою.
Эх, бывало, заломишь шапку,
Да заложишь в оглобли коня,
Да приляжешь на сена охапку, —
Вспоминай лишь, как звали меня.
И откуда бралась осанка,
А в полуночную тишину
Разговорчивая тальянка
Уговаривала не одну.
Все прошло. Поредел мой волос.
Конь издох, опустел наш двор.
Потеряла тальянка голос,
Разучившись вести разговор.
Но и все же душа не остыла,
Так приятны мне снег и мороз,
Потому что над всем, что было,
Колокольчик хохочет до слез.