можно ли пересадить сердце взрослого ребенку

Трансплантация сердца: взгляд терапевта

Врачам амбулаторного и стационарного звена необходимо владеть подобной информацией для определения кандидатов на пересадку сердца и исследовать пациента для выявления и исключения осложнений. Представлен клинический пример пациента, которому была проведен

Physicians as an outpatient and inpatient care are need to know this information to identify candidates for the heart transplantation and examine the organs of the patient, where complications are more often than others. The patient who had done orthotopic heart transplantation had been described.

С каждым годом количество пациентов с сердечнососудистыми заболеваниями (ССЗ) увеличивается в геометрической прогрессии. Результатом течения большинства заболеваний сердечно-сосудистой системы чаще всего становится снижение насосной функции сердца, т. е. развитие хронической сердечной недостаточности (ХСН) [1, 2].

По данным эпидемиологических исследований последних 10 лет, проведенных в нашей стране, стало известно, что в РФ ХСН I–IV функционального класса страдают 7,9 млн человек среди общей популяции, что составляет 7% случаев [1]. В настоящее время достигнуты значительные успехи в области лекарственной терапии данной патологии. Тем не менее, хирургическое вмешательство, а именно ортотопическая пересадка сердца, позволяет добиться хороших результатов при лечении кардиологических заболеваний в стадии декомпенсации с неблагоприятным прогнозом [3]. По последним данным продолжительность функционирования трансплантированного сердца может достигать в среднем 5 и даже 10 лет [3]. Только за 2012 г. количество операций пересадки сердца составило около 4000 в мире, и это число постоянно увеличивается [2]. В России в том же году было выполнено 132 подобных трансплантации [4].

Основными причинами для проведения данной процедуры становятся проявления тяжелой недостаточности кровообращения при дилатационной кардиомиопатии и ишемической болезни сердца. Понятно, что ведется тщательный отбор больных для подобной операции, однако реальную возможность получить этот вид помощи может лишь часть нуждающихся [3].

Такие пациенты входят в категорию повышенного риска по ряду болезней, прежде всего ССЗ и инфекционной природы, что заставляет их чаще остальных обращаться к врачам различных специальностей. При этом важна грамотность медицинского персонала относительно данного состояния, что необходимо для выбора оптимальной тактики ведения подобных пациентов [5].

В настоящей работе мы представили пациента с ортотопической трансплантацией сердца по поводу дилатационной кардиомиопатии, а также описали самые частые заболевания, встречающиеся в посттрансплантационном периоде, о чем следует помнить и врачам амбулаторно-поликлинического звена, прежде всего терапевтам.

Клиническое наблюдение

Пациент К., 30 лет, впервые обратился в поликлинику по месту жительства в 2000 г. в возрасте 17 лет, с жалобами на головную боль, головокружение, тошноту. При обследовании впервые зарегистрированы повышенные цифры артериального давления (АД) (табл. 1), что послужило поводом для его госпитализации. Для исключения поражения органов-мишеней было проведено полное обследование пациента, в частности ультразвуковое исследование, сцинтиграфия и электронно-лучевая томография почек и почечных артерий, по результатам которых обнаружено сморщивание правой почки, полное удвоение ее чашечно-лоханочной системы. Другой патологии выявлено не было. В стационаре проводилось лечение гипотензивными препаратами (эналаприл).

С 2005 по 2009 гг. пациент неоднократно госпитализировался по поводу повторяющихся подъемов АД (табл. 1). Регулярную медикаментозную терапию не принимал. В апреле 2009 г. на фоне протекающей острой респираторно-вирусной инфекции (ОРВИ) возникла сильная сдавливающая боль. При госпитализации был диагностирован острый Q-образующий переднеперегородочный инфаркт миокарда левого желудочка с переходом на верхушку и боковую стенку, было проведено стентирование передней межжелудочковой ветви коронарной артерии. При проведении эхокардиографии (ЭХО-КГ) были обнаружены признаки аневризмы верхушки левого желудочка. Фракция выброса — 35%. Была назначена терапия клопидогрелем (Плавикс), ацетилсалициловой кислотой (Тромбо АСС), бисопрололом (Конкор), аторвастатином (Торвакард). В течение последующих 1,5 лет самочувствие пациента было относительно удовлетворительным.

Осенью 2010 г. также на фоне острой респираторной вирусной инфекции (ОРВИ) перенес повторный Q-образующий инфаркт миокарда боковой стенки, осложнившийся острой левожелудочковой недостаточностью Killip II, острой аневризмой левого желудочка, синдромом Дресслера. Проводился системный тромболизис алтеплазой.

С начала 2011 г. стал отмечать нарастающую одышку, ощущение нехватки воздуха. При обследовании впервые выявлен двусторонний гидроторакс, удалено 1,4 л жидкости невоспалительного характера. По данным ЭХО-КГ обнаружено значительное увеличение всех камер сердца, уменьшение толщины межжелудочковой перегородки и передней стенки левого желудочка, снижение фракции выброса до 21%, увеличение систолического давления в легочной артерии до 40 мм рт. ст., впервые диагностирована дилатационная кардиомиопатия и недостаточность кровообращение 3 ст., III–IV функциональный класс по NYHA (Нью-Йоркская ассоциация кардиологов, New York Heart Association).

Проводимая терапия (торасемид, спиронолактон, карведилол, дигоксин) четкого клинического эффекта не давала. В течение последующих 2,5 лет пациент К. многократно госпитализировался по поводу декомпенсации ХСН.

В связи с нарастающими симптомами ХСН и отсутствием выраженного эффекта консервативной терапии в октябре 2013 г. пациенту была предложена пересадка сердца в Федеральном научном центре трансплантологии и искусственных органов им. академика В. И. Шумакова. При поступлении в институт — состояние больного средней степени тяжести, пастозность голеней, отеки стоп. При аускультации легких дыхание ослаблено в нижних отделах. Границы сердца влево +3,5 см, вправо +1,5 см, вверх +1 см. Пульс сниженного наполнения и напряжения, дефицита пульса нет. Печень при перкуссии 17×12×10 см, при пальпации нижний край плотный безболезненный. Другой патологии при обследовании выявлено не было.

Перед проведением операции в числе основных манипуляций проводилось исследование центральной гемодинамики (табл. 2), по результатам которой выявлялись небольшие признаки легочной гипертензии, что могло осложнить течение операции и посттрансплантационного периода.

В ноябре 2013 г. пациенту была выполнена ортотопическая трансплантация сердца. Ранний послеоперационный период осложнился на 3-и сутки острой почечной недостаточностью. Пациент К. был переведен на гемодиализ в течение 5 дней. Впоследствии диурез был восстановлен.

Была назначена пожизненная иммунодепрессивная терапия такролимусом (Програф), метилпреднизолоном, микофеноловой кислотой (Майфортик) и профилактическая терапия валганцикловиром (Вальцит) в течение 6 месяцев после операции с последующим переходом на ацикловир, а также сопроводительная гастропротективная терапия. Рекомендовано плановое амбулаторное обследование пациента каждый месяц в течение всей жизни, ежегодная госпитализация с обязательным полным обследованием, которое включает клинический и биохимическим анализ крови, эхокардиографию и коронароангиографию с внутрикоронарным ультразвуковым исследованием (каждые 1–2 года).

В настоящее время (июнь 2014 г.) при последнем осмотре в поликлинике по месту жительства: состояние пациента удовлетворительное, тургор тканей сохранен, отеков нет. Дыхание везикулярное, проводится во все отделы. Границы сердца увеличены влево на 1 см. Пульс ритмичный, удовлетворительного наполнения и напряжения, частота сердечных сокращений 78 в минуту, АД 130/80 мм рт. ст. Печень при перкуссии не увеличена, при пальпации ее край мягкий безболезненный. Для исследования психоэмоционального состояния пациенту К. было предложен психологический тест HADS [6], по результатам которого данных за наличие тревоги и депрессии нет.

В оценке и сравнении электрокардиографии (ЭКГ) до и после операции также можно выявить значительные изменения (рис.).

В настоящий момент помимо вышеуказанной терапии больной постоянно принимает ацетилсалициловую кислоту (Тромбо АСС) и периндоприл (Престариум), ивабрадин (Кораксан) для предупреждения приступов тахикардии.

Интерес настоящего наблюдения состоит в том, что в дебюте заболевание проявлялось артериальной гипертензией, видимо связанной с патологией почек. Клиническая картина ишемической болезни сердца манифестировала повторными инфарктами миокарда, осложнившимися аневризмой левого желудочка, синдромом Дресслера и вследствие этого тяжелой недостаточностью кровообращения. Таким образом, диагноз «дилатационная кардиомиопатия» был установлен лишь через 11 лет после дебюта клинических проявлений артериальной гипертензии, ишемической болезни сердца, тромбоэмболического синдрома, ХСН.

Обсуждение

Дилатационная кардиомиопатия (ДКМП) — заболевание, поражающее миокард и характеризующееся выраженным расширением камер сердца, снижением систолической функции левого и правого желудочков, диастолической дисфункцией. Ежегодно регистрируется 5–8 случаев впервые выявленной дилатационной кардиомиопатии на 100 тыс. населения. Наиболее часто манифестация данного заболевания регистрируется в возрасте 30–45 лет. Этиология данного заболевания остается неизвестной, хотя большое значение придают наличию вирусного миокардита в анамнезе, отягощенной наследственности (в 40% случаев заболевание носит семейный характер), иммунологическим нарушениям. При подозрении ДКМП для подтверждения диагноза необходимо проведение ЭКГ, ЭХО-КГ, стресс ЭХО-КГ с добутамином, катетеризация сердца и ангиография, эндомиокардиальная биопсия. В большинстве случаев достаточно двух из всех перечисленных исследований, для того чтобы подтвердить у пациента наличие данного заболевания [7].

Количество пациентов, у которых выполнена пересадка сердца, неуклонно растет. После подобной операции качество жизни людей с ССЗ значительно улучшается, а также просматривается тенденция к снижению количества смертей от данной патологии как в мире, так и в нашей стране. Однако для большинства врачей терапевтической специализации многие вопросы относительно того, кому необходимо рекомендовать подобную операцию, а также заболеваний, ассоциированных с посттрансплантационным периодом, остаются открытыми [1, 8].

Привлекает также к себе внимание относительная редкость подобных больных в общеклинической практике работы участкового терапевта. В табл. 3 представлены основные показания и противопоказания для пересадки сердца.

В процессе наблюдения за пациентами следует помнить о возможных поздних осложнениях после пересадки сердца, таких как послеоперационная инфекция, развитие патологии коронарных артерий, артериальная гипертензия и др. Также имеется вероятность развития хронического отторжения донорского органа. Все это требует высококвалифицированного регулярного наблюдения в центре, где проводилась трансплантация [9].

Инфекционные заболевания стоят на первом месте по частоте встречаемости у пациентов на всем протяжении всего посттрансплантационного периода. Среди них вирус Эпштейна–Барр (ВЭБ), цитомегаловирус (ЦМВ), вирус простого герпеса (ВПГ), Toxoplasma gondii, Pseudomonas aeruginosa, Staphуlococcus aureus, Pneumocystis carinii, Candida albicans, Aspergillus spp., наиболее часто выявляемые микроорганизмы [2, 5].

ЦМВ остается главной причиной инфекционных заболеваний при пересадке сердца. Считается, что цитомегаловирус играет важную роль в ускоренном развитии ПКА и реакции отторжения. С целью профилактики этого назначается соответствующая терапия в течение длительного времени. У всех пациентов исследуется плазма крови методом полимеразной цепной реакции для выявления ДНК вируса. Чаще всего кандидозы и аспергилезы являются этиологическим фактором развития тяжелой пневмонии [5].

Различные неоплазии, чаще опухоли кожи и лимфопролиферативные заболевания, остаются серьезной проблемой у пациентов в посттрансплантационном периоде. Через 8 лет после трансплантации у 25% пациентов встречаются карциномы эпителия [9]. Основной теорией развития подобных патологий считается длительный прием иммуносупрессивных препаратов. Носительство ЦМВ и ВЭБ возможно играет роль в опухолевой трансформации тканей [2, 4].

Всем пациентам с пересаженным сердцем, при обращении за медицинской помощью в поликлинику по любым вопросам, необходим тщательный осмотр кожных покровов с обязательной биопсией подозрительных образований, а также исследование лимфатической системы, с последующей консультацией гематологом, если это необходимо [3].

После трансплантации помимо новых болезней возможно прогрессирование уже существующих заболеваний. Так, у 75% пациентов развивается АГ в течение первого года после операции. Это число возрастает до 95% за последующие пять лет. Почечная недостаточность (ПН), возникающая после трансплантации сердца, развивается вследствие постоянного приема циклоспорина А. Около 2–3% пациентов, перенесших такую операцию, нуждается в диализе, а в конечном счете, в необходимости трансплантации почки. Гиперлипидемия встречается у 85% больных подобного профиля. У 35% пациентов развивается сахарный диабет через 2–5 лет после трансплантации. Это, возможно, происходит за счет постоянной терапии иммуносупрессивными препаратами, стимулирующими глюконеогенез. Кроме того, вследствиеприема данной терапии может развиваться остеопороз, некроз бедра и другие заболевания опорно-двигательного аппарата, а также неврологические нарушения, эпилепсия и очаговые неврологические приступы [9].

Тем не менее, посттрансплантационная медикаментозная терапия назначается пациентам по витальным показаниям и ее отмена по каким-либо причинам или нарушение приема могут иметь фатальные последствия. Ни один из клинических специалистов, помимо врача трансплантолога, не может вносить в нее какие-либо изменения. Значительные усилия сейчас прилагаются к разработке оптимальных режимов иммуносупрессии, где нежелательные лекарственные реакции в виде указанных выше заболеваний были бы нивелированы настолько, насколько это возможно. Именно поэтому важен прицельный осмотр указанных органов и систем у всех пациентов с пересадкой сердца в анамнезе для выявления и исключения специфических посттрансплантационных осложнений [8].

Заключение

Таким образом, на данный момент пересадка донорского сердца стала методом выбора у большинства пациентов с сердечно-сосудистыми заболеваниями в стадии декомпенсации. Количество пациентов, у которых такая операция уже проведена, увеличивается с каждым годом. Несмотря на то, что трансплантация сердца и медикаментозная терапия после нее несут большое количество осложнений, такая процедура значительно повышает качество жизни (по нашим наблюдениям) и ее продолжительность. Для предупреждения и выявления различных заболеваний, ассоциированных с операцией трансплантации сердца, очень важна грамотность медицинского персонала, в первую очередь терапевтического профиля, т. к. пациенты чаще всего обращаются за помощью к врачам этой специальности. Следует отметить, что проблема трансплантации органов затрагивает многие аспекты, включая этические, и является не только медицинской, но и общесоциальной.

Литература

Ю. А. Ливандовский, кандидат медицинских наук
О. В. Рыбина 1

ГБОУ ВПО МГМСУ им. А. И. Евдокимова МЗ РФ, Москва

Источник

Мы собираем 30 миллионов на Индию. Почему в России нельзя пересадить ребенку сердце

Почему мы не можем пересадить ребенку сердце

— Мы собираем 30 миллионов на Индию, как в случае с семьей Федутиновых. А что с детским кардиодонорством в России? Почему мы не можем делать такие операции у нас?

— Не должно так быть, чтобы государство не могло в полной мере удовлетворить запросы населения по оказанию медицинской помощи. Это прекрасно понимают наши руководители и кураторы в Министерстве здравоохранения и делают все возможное для того, чтобы как можно меньше оставалось таких ситуаций.

Дети, которым мы не можем пересадить сердце, отправляются в Индию за средства федерального бюджета (в Минздраве можно получить квоту на лечение за пределами России. В 2015 году 12-летняя девочка из Иркутска стала первой, кому таким образом пересадили сердце в Индии. Но состояние Никиты Федутинова, как писал президент фонда «Предание» Владимир Берхин, не позволяло ждать консилиум и решение Минздрава. — Прим. авт.).

С другой стороны, если взять мировую статистику, то частота посмертного детского донорства в десятки раз меньше, чем частота взрослого посмертного донорства. Ну, это понятно: взрослые люди наиболее подвержены болезням, они чаще умирают. Тем не менее достаточно давно в России мы пытаемся организовать трансплантационную помощь детям.

Сразу могу сказать, что с трансплантацией почки, печени вопрос вообще не стоит. Наши дети вне зависимости от возраста получают органы от доноров либо посмертных, либо живых, то есть родственников. Но действительно остро стоит вопрос пересадки органов грудной клетки. Они требуются небольших размеров, чтобы удовлетворить антропометрическим параметрам реципиента в возрасте где-то до 10 лет и массой до 30 килограммов. Если ребенок крупнее этих параметров, то можно рассматривать трансплантацию от посмертного донора небольших физических размеров. Буквально сейчас, пока мы разговариваем, у нас начинается трансплантация сердца подростку 14 лет (позже Сергей Владимирович написал: «Днем была сделана трансплантация сердца девочке (об этом написано в интервью), а ночью — мальчику. Оба чувствуют себя хорошо». — Прим. авт.).

— Получается, в его случае это удачное стечение обстоятельств?

— В принципе, да. Он дождался подходящего ему органа, но у нас не один подросток сейчас в институте (Национальный медицинский исследовательский центр трансплантологии и искусственных органов. — Прим. авт.), который ожидает сердце. Надо сказать, что в Москве наилучшая организация донорского процесса, а у нас в институте наилучшая организация использования донорских сердец в мире, уже давно мы являемся рекордсменами по трансплантации сердца. Мы периодически подсчитываем наши победы, и становится жутковато: с начала года подбираемся уже к 100-му сердцу.

— И все-таки хотелось бы понять, почему в таком случае есть проблемы с детскими трансплантациями?

— Проблема детского посмертного донорства есть во всем мире, и везде она трудно решаема. В США, например, которые, как мы считаем, обладают значительными возможностями и по организации донорства, и по способам сохранения органов, трансплантация сердца детям в возрасте 4-5 лет происходит крайне редко, так как летальность этой группы населения небольшая, и это хорошо, что она небольшая.

По отношению ко взрослым у нас действует презумпция согласия, то есть у каждого взрослого и вменяемого человека есть возможность заявить о своем несогласии на донорство органов родственникам и медицинскому персоналу учреждения. Ребенок, будучи не самостоятельной личностью, своего прижизненного волеизъявления выразить не может, за него это должны сделать родители. Поэтому в законе 323, в 47-й статье, которая посвящена вопросам донорства и трансплантации, записано, что разрешение на посмертное изъятие органов у погибшего ребенка после констатации смерти дают родители, и никто, кроме них, не учитывается, я имею в виду опекунов, руководителей детских учреждений. Если у ребенка нет родителей, он вообще не рассматривается как потенциальный донор.

Так вот, с 1 января 2016 года таких случаев у нас в практике не было, несмотря на то что летальность детей, к сожалению, какая-то есть. Ни одного случая обращения медицинского персонала к родственникам.

— Потому что врачи боятся говорить с родителями?

— А я даже не знаю, боятся ли они. Скорее, совсем игнорируют такую возможность. Их интересует данный погибший ребенок, а масса российских детей, которые нуждаются в трансплантации, их не интересует, так как они с ними не связаны. Нет достаточного административного регламента, в должностных инструкциях у них не прописана такая опция, как сохранение донорских органов после констатации смерти.

В конце концов, нет единства в составе медицинского сообщества и нет понимания, что органное донорство как механизм спасения жизней наших российских граждан, маленьких и больших, необходимо.

Это неприятная ситуация, и с ней можно бороться исключительно административно. Потому что вся законодательная база есть. Административно, образовательно, воспитательно. Студенты-шестикурсники, которым я читаю лекции, тоже задают такие вопросы. Как быть-то, Сергей Владимирович? А надо быть, потому что каждый умерший человек, и ребенок в том числе, должен быть прежде всего оценен с точки зрения органного донорства. Если у него было заболевание, при котором донорство противопоказано, я имею в виду СПИД, гепатит, сифилис, туберкулез, тяжелый диабет, онкологическое заболевание, конечно, мы его не будем рассматривать.

Но бывает, нам говорят: «Вот, у нас умер человек от инсульта». «Ну, и почему не предложили в качестве донора?» — спрашиваем. «Так ему 75 лет». И что? У него ведь функционировали почки, а у нас тоже есть реципиенты в серьезном возрасте, которым как раз бы эти почки и пригодились, пока они 10 лет на диализе проводят свою жизнь.

Поэтому с таким напряжением и колоссальными трудностями развивается трансплантация на территории бывшего Советского Союза и Российской Федерации. Она до сих пор не во всех субъектах России существует в качестве метода лечения. Только в 32 субъектах из 85 какая-то трансплантационная деятельность ведется, в основном это пересадка почки.

Что касается трансплантации почки или других органов детям, то это еще более редкое явление. Это достаточно сложная область педиатрии, и развивается она в Москве, в Новосибирске, редкие случаи трансплантации подросткам различных органов зафиксированы в Краснодаре, Санкт-Петербурге, но это не система. Системный подход осуществляется фактически только в нашем институте.

Вот вы сказали: собираем 30 миллионов и отправляем в Индию. По международным принципам мы не должны это делать, мы должны быть самодостаточными для оказания помощи, тем более трансплантационной, собственному населению. Но мы живем в таких обстоятельствах, когда не хватает профессионального понимания необходимости хотя бы начинать этот процесс.

Фото Анны Даниловой

Шансов получить донорский орган за границей все меньше

— Но у нас ведь и население как будто не готово. По разным социологическим опросам, даже просто говорить о донорстве хочет минимальный процент россиян, не то что участвовать в нем. Будь у нас в обществе другие этические установки, проблема была бы менее острой?

— У нас в общем-то все приличные люди с нормальными установками, но, наверное, обсуждаются сейчас другие ценности. Никто не хочет думать, что он когда-нибудь умрет, никто не хочет изучить законодательство, узнать, что, оказывается, у нас есть закон, который предусматривает такие ситуации.

Я за свою практику прошел все этапы, от полного общественного отрицания до, в конце концов — «Да это же здорово!»

Православная Церковь наконец стала поддерживать донорство, а Католическая Церковь еще в 80-х годах сказала, что донорство — это очень хорошо. Поэтому рванула Испания, полностью католическая страна, вышла на высший уровень организации посмертного донорства.

Сейчас с нее берут пример все, в том числе мы.

— А вам в вашей практике случалось сталкиваться с родственниками, возмущенными, что у их умершего близкого изъяли органы? Я читала, что иногда даже в суд подают.

Одно дело, когда персонал подготовлен, грамотен, знает, как действовать, что говорить. Но часто бывает так, что персонал просто не готов, они не знают и знать не хотят, потому что им это не надо. Подключается пресса, которая хочет сенсации. Вот где-то у кого-то изъяли органы, на каком основании? А основание нормальное, это закон 1992 года о трансплантации органов и тканей человека. Вступают юристы, которым надо пропиариться. А в общем-то всегда такие дела заканчиваются ничем, только из-за этого шума у людей формируются неправильные представления о трансплантации.

— Сейчас детям в России пересаживают только то, что можно забрать у родственников: почки, печень, легкие. А если родители по каким-то причинам не могут стать донорами, родственников нет, что происходит дальше?

— Нет, например, легкие детям мы пересаживаем только от взрослого посмертного донора. Если врачи правильно проинформированы, то они направляют семью к нам или в другие учреждения, где есть возможность получить посмертный орган. Кроме того, у нас много детей в листе ожидания из детских домов, у которых вообще нет родственников. Если нет родственного донора, мы пересаживаем им часть печени от взрослого посмертного донора, а вторую половину кому-то еще, и почки, и уменьшенные взрослые легкие.

— Но когда нужна пересадка сердца, получается, остается только за границу ехать?

— Мы сейчас действительно не можем оказать такую помощь, поэтому министерство изыскивает возможности направлять таких детей за границу. Но в связи с развитием трансплантационных программ те страны, которые раньше могли какую-то квоту выделять для иностранных граждан, теперь занимаются обеспечением своих граждан.

Такая ситуация наблюдается последние лет десять, и чем дальше, тем меньше шансов на то, что реципиенты смогут использовать донорский ресурс другой страны. Это вполне коррелирует с принципами Всемирной организации здравоохранения, направленными на уменьшение и ограничение возможности трансплантационного туризма. Пока наша медицинская общественность не пересмотрит подходы к посмертному детскому донорству, у нас будет все меньше возможностей оказывать помощь нашим детям.

— В случае, если официально помочь ребенку не получается, например, нет доноров или длинная очередь из ожидающих пересадку, родители могут найти какие-то преступные черные схемы?

— Они могут попробовать, но не найдут. Этого быть не может. К сожалению, граждане не всегда достаточно образованы, мало информированы, они обращаются по сомнительным объявлениям, а в результате только теряют время и деньги.

В интернете ведь масса объявлений: «продам почку», «помогу стать донором». Огромное количество сайтов, и все они контролируются из мест тюремного заключения через интернет. Мошенники просто разводят людей, собирая первичные деньги якобы на организацию процесса, а потом пропадают. Когда мы обнаружили, что на одном таком сайте ссылаются на наш институт как на место, где можно обследовать донора или приобрести орган, мы закрыли его с помощью правоохранительных органов. Но этих сайтов еще столько, что рук не хватит их закрывать.

Фото Анны Даниловой

Главное — не уйти от презумпции согласия

— Как вы относитесь к перинатальному паллиативу? Могло бы это решить проблему детского донорства в стране?

— Не готовы мы к этому делу, не готовы наши педиатры, неонатологи. И в мире это достаточно редко встречается.

— Почему не готовы?

— Начнем с того, что отечественная инструкция по констатации смерти мозга рассчитана на детей от года и старше, соответственно этот контингент вообще выпадает из поля зрения. Во-вторых, мы же говорим о совсем маленьких детях весом примерно два килограмма. Очень мало потенциальных реципиентов таких органов.

Чисто теоретически, если рождается ребенок с тяжелым врожденным пороком в развитии сердца и легких, то, наверное, с самого раннего возраста, в несколько недель, ему можно сделать трансплантацию сердечно-легочного комплекса от такого анэнцефала, но у нас нет сейчас ни законодательных основ, ни других распорядительных актов. Наверное, надо задуматься о такой возможности, просто пока мы к этому не готовы.

— Законопроект о донорстве и трансплантации рассматривают уже пять лет. О чем в основном не могут договориться?

— Дело в том, что в этом законопроекте расписаны пошаговые действия врача в случаях констатации смерти, пересадки органов, механизмы фиксации этих случаев в базе, что в принципе очень полезно. Недавно с новыми изменениями законопроект опять был представлен в правительство. Может, в конце концов все позиции будут согласованы.

Самое главное в законе — не уйти от презумпции согласия. Это единственный гуманный способ не дать человеку совершить роковую ошибку, когда его будут спрашивать, не против ли он, если из его умершего родственника извлекут органы для трансплантации. Потому что в аффекте человек обычно неадекватен. Такое понимание вопроса презумпции согласия сформулировано Конституционным Судом.

В подтверждение этой концепции я могу сказать, что большинство стран Европы ушло от презумпции испрошенного согласия к презумпции согласия, потому что это значительно увеличивает возможности оказания помощи собственному населению.

«Замечательная» система оказания трансплантационной помощи в Германии встала в конце концов в тупик как раз из-за системы испрошенного согласия.

До недавнего времени частота донорских изъятий в Германии на миллион населения в год составляла 10-11 случаев. Для сравнения, в Испании — 40 случаев, в Москве — 17,5 случаев, в Беларуси — 20 случаев. И Германия буквально только что перешла на презумпцию согласия.

Просто население должно знать об этом и иметь возможность выразить свое несогласие, то есть внести себя в регистр отказов, вот и весь механизм.

— История Никиты Федутинова могла бы быть иной, будь у нас такой закон?

— Это не про закон. Детское донорство во всем мире — довольно редкое явление. Хорошо, чтобы оно было, но, с другой стороны, мы же понимаем, что каждый донор в данном случае — это умерший ребенок. Получается, что детское посмертное донорство некоторым образом зависит от детской смертности и ее повышения — а этого в принципе не должно быть.

Источник