можно ли по позе животного определить эмоции которые оно испытывает
Могут ли животное выражать эмоции с помощью мимики
Люди по-разному способны улавливать эмоции, выраженные на лицах их собеседников или оппонентов. Это осложняется еще и тем, что лицо способно лгать так же, как лжет язык.
Некоторые способны понимать и эмоции животных, хотя это «искусство» дается намного труднее.
Мимика животных
Мышцы, отвечающие за мимику лица, развивались и усложнялись у человека вместе с развитием речи, а у собак и кошек остались на том же уровне, на каком были несколько миллионов лет назад.
Высшие приматы ближе к человеку на эволюционной лестнице, поэтому и мимика их гораздо сложнее и разнообразнее, чем мимика представителей семейств кошачьих и псовых. Однако это не означает, что свой мимический аппарат животные используют как-то иначе.
Эмоции, переживаемые ими, так же отчетливо сказываются на выражении их морды. Просто люди не всегда внимательны к этим внешним проявлениям внутреннего состояния питомцев.
Чаще всего люди способны различать только те мимические гримасы, которые могут обозначать угрозу со стороны животного. Поэтому агрессивный оскал практически всем хорошо знаком. Если же эмоция животного человека прямо не касается, то, как она отпечатывается в его глазах, ему, как правило, безразлично.
Как понять, что переживает животное
Люди, которые любят общаться с животными, прекрасно понимают язык их мимики. Во многих случаях она заменяет им речь. Научившись говорить, человек перестал использовать некоторые мимические фигуры, которые стало возможным заменять словами. Животные же всегда проявляют в мимике свою благодарность, удовольствие, растерянность. Чтобы научиться читать их эмоции, нужно просто быть внимательным к их внутреннему состоянию.
Научившись понимать мимику животных, можно установить с ними такой тесный контакт, который, казалось бы, невозможен без использования речи.
Однако то, что мимика животных никогда не обманывает, делает этот контакт особенно доверительным. Возможно, именно поэтому многие люди говорят, что любят собак гораздо больше людей. Хотя животное и не может вам в точности объяснить свои желания или рассказать о событиях прошлой жизни, но их эмоциональное состояние всегда можно определить по грустной или довольной мордочке.
Есть ли эмоции у животных? И как понять, счастливы ли они
Каждому хочется, чтобы его питомец был здоровым и радовался жизни. Если по собакам, например, можно сказать, счастливы ли они, то как быть с животными вроде черепах или грызунов? Применимо ли к ним вообще такое понятие, как счастье? Вот уже много веков ученые изучают это.
Например, в 1872 году Чарльз Дарвин опубликовал целую книгу по этой теме, где утверждал, что люди и некоторые животные одинаково испытывают эмоции. Но, как сказал философ Томас Нагель, мы никогда этого не узнаем. В своей книге «Каково это быть летучей мышью?» он писал, что даже если мы целыми днями будем висеть вниз головой, мы не поймем, что чувствует летучая мышь.
Но даже если мы не понимаем эмоций и чувств животных, это вовсе не значит, что их нет. Дельфины, коровы, шимпанзе, собаки и даже белки имеют процессинговые центры в мозге, схожие с человеческими, то есть как минимум они испытывают такие базовые эмоции, как страх гнев, горе и радость. Одна группа ученых была настолько уверена в этом, что подписала в 2012 году Кембриджскую декларацию о сознании, признав, что все млекопитающие и птицы (и некоторые беспозвоночные, например, осьминоги) являются сознательными существами.
Однако некоторые, например, бихевиорист Б. Ф. Скиннер, считают, что нам просто свойственно приписывать человеческие эмоции животным. Другой ученый, Джон Уотсон, считает, что различные психические состояния у наших питомцев являются лишь ответными реакциями на различные стимулы. Собаки иногда кусают людей, виляя хвостом, а кошки мурлычут, будучи ранеными. Например, мурлыканье мы обычно принимаем за признак удовлетворения, однако на самом деле таким образом кошки создают в теле вибрации, улучшающие заживление в костях и мышцах. Эти вибрации имеют ту же частоту, что и аппараты вибрационной терапии, которые использовались в советской космической программе для предотвращения атрофии мышц у космонавтов.
Хоть и нет способа измерить связь между действиями и эмоциями, такая связь, скорее всего присутствует не только у людей. Ранее в этом году было опубликовано исследование, в котором ученые определяли реакцию собаки на то, что ее хозяин кормит другую, поддельную, собаку. Как показало сканирование мозга пса, в этот момент активными были миндалины – именно эта область «загорается», когда мы ревнуем.
Есть животные, которых все считают милыми, но что, если мы возьмем, например, крыс? В 90-е гг. нейробиолог Яак Панксепп выяснил, что им очень нравится, когда их щекочут. Когда крысы играют, они издают высокочастотный писк, который неслышен человеческому уху. Панксепп также утверждал, что это не может быть звуком неудовольствия или страха: крысы издают другие звуки, когда сражаются за куриную кость.
Пока по реакции некоторых животных все же можно предположить, что они испытывают, но вот хладнокровные существа по-прежнему остаются загадкой. Но опять же: холодная кровь вовсе не означает холодное сердце. Мэтт Эванс, биолог из Смитсоновского национального зоопарка, США, считает, что они просто иначе показывают эмоции, чем млекопитающие.
Ученый видел, как крокодилы и вараны демонстрируют поведение, которое можно посчитать игривым. Другие рептилии, например, исполинская черепаха, наслаждаются тактильными ощущениями. «Они вытягивают шею, когда вы ее гладите – совсем как собаки. Когда вы входите в комнату они также встают, чтобы повернуться и посмотреть на вас», – говорит Эванс.
Дженни Браун, глава лаборатории эндокринологии в Смитсоновском институте, изучает количество кортизола – гормона стресса – в фекалиях животных, чтобы узнать, болеют и беспокоятся ли они. По ее словам, это особенно полезно для тех видов, которым невыгодно проявлять слабость в дикой природе. Браун проанализировала более половины леопардов в Северной Америке, из содержащихся в неволе, и обнаружила, что уровни стресса были выше в открытых местах, где не было высоких деревьев и прочих укрытий. Так что зоопарки переобустроили, чтобы сделать их более похожими на естественную среду.
Как и ученые за 100 лет до нее, Браун пытается определить код счастья, изучая гормоны животных, такие как окситоцин и пролактин. Пока что она говорит, что поведение – лучший индикатор эмоций животного. И может, мы никогда и не узнаем, каково это – побывать в чужой шкуре или перьях, но, с другой стороны, может, нам и не нужно этого знать.
Есть ли у животных чувства? Что говорит наука
На вопрос о чувствах животных без запинки положительно ответит любой, у кого есть питомец: нам не надо доказывать, что собака грустит, когда нас нет рядом, морская свинка радуется возвращению хозяина, а кошка приходит помурлыкать на колени, когда нам грустно. Ученые же не так уверены в том, что звери способны переживать, и это понятно: в лабораториях животные служат науке чем-то вроде расходных материалов, помогая искать лечение для человеческих болезней. На самом деле споры о том, есть ли у животных чувства, сравнимые с нашими, ведутся не одно десятилетие. Научный обозреватель Vox Брайан Резник резюмируетрезультаты исследований на эту тему.
Когда в 2011 году нейробиолог Пегги Мейсон из Чикагского университета опубликовала работу об эмпатии у крыс, она стала прорывом и заставила ученого сменить область исследований. В своей публикации Мейсон показала, что если одну крысу посадить в клетку и позволить другой бегать поблизости, то «свободная» крыса находит способ открыть дверцу и освободить сородича. Более того, она сделает это, даже если ей предложить вкусное угощение: сначала выручит товарища-крысу, а затем обе разделят десерт. Из результатов эксперимента следовало: если крысы способны на такие формы эмпатии, значит, это может быть распространенной или даже общей чертой у всех млекопитающих, а не только у людей, как мы привыкли полагать.
Выводы Мейсон, разумеется, тут же столкнулись с критикой. Биолог из Оксфордского университета Алехандро Касельник провел ответное исследование, в котором продемонстрировал, что даже муравьи вызволяют своих из заточения в некоторых ситуациях, а ведь у муравьев нет мозга в обычном для млекопитающих смысле слова. По мнению Касельника, говоря об эмпатии у крыс, ученые наделяют их чувствами и эмоциями, которые испытывают сами. Испытывает ли крыса эмоции, выручая товарку, мы не знаем.
Психолог из Американского университета в Вашингтоне Алан Силберберг также уверяет, что Мейсон увидела в своем эксперименте больше, чем должна была. По его мнению, крыса открывала задвижку из эгоистичных соображений, а не ради комфорта другого существа, – просто ей хотелось получить товарища по играм. Силберберг показал, что когда в похожем эксперименте животные не могут играть вместе после вызволения из заточения, интерес крысы-спасателя к сородичу заметно ослабевал. Кроме того, крыса, умеющая жать на кнопку, открывавшую дверцу, будет делать это, даже если это не приводит к освобождению другого животного.
Поток критики, обрушившийся на нейробиолога, не означает, что в ее работу закралась ошибка. Но он подчеркивает главную трудность, с которой сталкиваются все, кто исследует поведение животных: интерпретировать их поступки мы можем как угодно, но с достоверностью установить, что же стоит за ними, практически невозможно. Никто не может усадить крысу на диван и поговорить с ней о ее чувствах.
Как и в случае с Пегги Мейсон, такие выводы подвергались критике современников. Так, в одной из статей, опубликованных в качестве ответа Райсу и Гэйнер, указывалось, что крысы будут жать на рычаг, чтобы вызволить что угодно, что издает неприятные звуки, в том числе неодушевленный предмет. При этом чем противнее звук, тем больше стараются животные, – беспрерывный белый шум заставлял крыс действовать активнее, чем запись писка их товарок. Следовательно, говорили ученые, нельзя считать поведение крыс эмпатией – они просто хотели прекратить звуки.
Тем не менее исследования продолжались, и в 1964 году ученые выяснили, что «большинство макак-резусов предпочтут страдать от голода вместо того, чтобы получить еду, если для этого нужно дать разряд током сородичу». Исследование также отмечало, что животные склонны к большему «самопожертвованию» – именно так квалифицировали их поведение, – если это убережет от страданий знакомых им особей. Эти находки также не смогли убедить научное сообщество в том, что животные способны к эмпатии, пишет Резник: в науке царил бихевиоризм, и любые проявления в поведении зверей биологи объясняли ответом на те или иные стимулы – поощрение, наказание, конкуренция и так далее, но только не эмоциями. Так было до начала 2000-х годов.
В начале двухтысячных генетик из Университета Макгилла (Канада) Джеффри Могил анализировал данные из тысяч экспериментов по определению болевого порога у мышей – это нужно для разработки препаратов для пациентов с хроническими болями. Порог искали так: сковывали грызуна, чтобы он не мог убежать, опускали его хвост в горячую (49°С) воду и засекали время, когда животное выдернет хвост из воды. В результатах опытов Могил заметил странность: оказалось, что у каждой следующей мыши время, которое она соглашалась терпеть дискомфорт, уменьшалось. Ученый заключил, что причина такого последовательного понижения болевого порога в том, что мыши каким-то образом передавали соплеменникам информацию об испытанной ими боли (вынутое из горячей воды животное сажали в общую клетку, из которой и брали следующего подопытного). Это подтвердили последующие эксперименты: выяснилось, во-первых, что эффект снижения болевого порога теряется, если прошедших испытание животных сажать в отдельную клетку, а во-вторых, что мыши будут острее чувствовать стресс, если окружены сородичами, которым тоже больно, причем стресс больше, если мыши ранее были «знакомы».
Макгилл опубликовал описание своих находок в журнале Science, и оно стало первым свидетельством того, что какие-то животные, помимо приматов, могут испытывать так называемое «эмоциональное заражение» – чувство-предшественник эмпатии. Еще один эксперимент канадца тем более можно расценивать как доказательство эмпатии – в нем Макгилл показал, что если заставить одну мышь страдать (подопытным вводили препарат, вызывающий боли в животе), то знакомые с ней мыши будут «навещать» больного, даже если это не сулит им никаких бонусов. При этом любопытно, что таким поведением отличались самки животных, но не самцы.
Ни один из ученых, с которыми общался журналист Vox, не пытался утверждать, что животные способны на «когнитивную эмпатию» – высшую форму сопереживания, при которой человек думает о чувствах других и настраивает в зависимости от них собственное поведение («хочет ли тот, кому больно, чтобы я подошел и утешил его?»). Однако многие исследователи утверждают, что звери вполне могут испытывать менее сложные формы эмпатии.
Эксперименты нейробиологов из Университета Эмори (США) показали, что желтобрюхие полевки (эти зверьки отличаются моногамией, то есть формируют довольно прочные пары в рамках своего сообщества) очень хорошо чувствуют стресс своих сородичей и даже пытаются утешать друг друга. Если одна полевка пережила неприятный опыт, гормоны стресса повышаются не только у нее, но у обоих особей пары. Кроме того, если один из партнеров напуган, второй придет и будет облизывать его, чтобы успокоить, – шаг, на который полевки не идут ради других соплеменников. По мнению исследователей, таким отношениям между полевками способствует окситоцин – гормон, который, как считается, у людей упрощает социальное взаимодействие, заставляя мозг обращать больше внимания на партнера. Нарушения в работе контролирующих окситоцин генов у человека приводят к трудностям в общении, а назальное введение препарата с этим гормоном помогаетаутистам поддерживать зрительный контакт.
Наконец – это менее удивительно, но все же – приматы тоже проявляют чувства, похожие на человеческие. Известный голландский приматолог Франс де Валь, собравший данные о трех тысячах драках между шимпанзе,описал, как обезьяны утешают соплеменников, проигравших в стычке. Особенно заметно такое поведение у родственников.
По мнению некоторых ученых, все это свидетельство того, что мы не такие уж особенные в своих чувствах, как думали прежде. Не то чтобы животные устроены так же, как люди, – просто мы похожи на животных. Де Валь утверждает, что игнорировать проявления эмпатии у других млекопитающих ошибочно: в конце концов, если это чувство так распространено среди людей, оно должно иметь эволюционные предпосылки, а значит, вполне может в менее сложных формах иметься у менее сложных существ. Сложно себе представить, что настолько универсальная для нас черта, как эмпатия, появилась вдруг из ниоткуда на этапе разделения ветвей человека и обезьяны.
Испытывают ли животные эмоции
Позвольте мне начать с радикального заявления: эмоции подобны органам тела. Все они необходимы и все они роднят нас с другими млекопитающими.
Применительно к органам тела вышесказанное очевидно. Никому не придет в голову доказывать, будто есть органы главные — сердце, мозг, легкие, а есть второстепенные, менее значимые, например печень и почки. Любой, у кого возникали проблемы с печенью или почками, знает, насколько незаменимы и значимы все внутренние органы до единого. Кроме того, у нас они существенно не отличаются от аналогичных органов у крыс, обезьян, собак и других млекопитающих. И не только млекопитающих. За исключением визитной карточки Mammalia, молочных желез, все остальные органы в основном одинаковы у всех позвоночных, включая лягушек и птиц. Будучи студентом, я препарировал множество лягушек — у них имеется все, в том числе и репродуктивные органы, и почки, и печень, и сердце и так далее. Тело позвоночного животного должно быть определенным образом оснащено, и, если хотя бы одной составляющей не хватает или она выходит из строя, тело гибнет.
Но в отношении эмоций эта логика почему-то не работает. Считается, что у людей имеется лишь несколько «базовых» или «первобытных» эмоций, необходимых для выживания. Их число в разных научных работах варьирует от двух до восемнадцати, обычно называют с полдюжины. Самые очевидные базовые эмоции — это страх и гнев, но к этой же категории относят высокомерие, храбрость и презрение. Сама идея, что существуют основные и неосновные эмоции, принадлежит Аристотелю, однако впоследствии на ее основе развили целую теорию, известную как «теория базовых эмоций » (ТБЭ). Базовой может считаться лишь такая эмоция, которую люди выражают и распознают в любом уголке мира, а кроме того, она должна быть заложена в психике изначально — иными словами, быть врожденной. Базовые эмоции биологически примитивны и едины для человека и других видов.
Остальные человеческие эмоции, не имеющие стереотипного выражения, именуют «второстепенными» или даже «третьестепенными». Они обогащают нашу жизнь, но без них вполне можно обойтись — ничего страшного не случится. Они целиком и полностью наши, их нет у животных, и в разных культурах они проявляются по-разному. Список предполагаемых второстепенных эмоций выходит довольно длинным, но, как вы уже догадываетесь, я в принципе против того, чтобы делить эмоции на главные и второстепенные. Этот подход в корне ошибочен, как было бы ошибочно заявление, что не все органы нашего тела жизненно важны. Даже аппендикс (червеобразный отросток слепой кишки) больше не называют рудиментом, поскольку он столько раз появлялся в ходе эволюции независимо, что его ценность для выживания уже не вызывает сомнений. Возможно, его функция — служить инкубатором полезных бактерий, которые помогают запустить работу кишечника после, скажем, перенесенной холеры или тяжелого приступа дизентерии. Как и части тела, каждая из которых имеет свое предназначение, эмоции тоже развивались каждая в соответствии со своей задачей.
Издательство: Альпина нон-фикшн
Во-первых, как мы уже убедились в отношении гордости, стыда, чувства вины, мести, благодарности, прощения, надежды, нельзя исключать наличие таких эмоций у других видов. Возможно, у нас они более развиты или применяются в более разнообразных ситуациях, но принципиально новыми их назвать нельзя. И то, что в некоторых культурах каким-то из них придается большее значение, вряд ли опровергает их биологическую природу.
Во-вторых, крайне маловероятно, что какая бы то ни было распространенная эмоция может оказаться нефункциональной. Учитывая, сколько энергии требуют глубокие переживания и страстная увлеченность и как сильно подобные состояния влияют на принятие решений, тратить все это впустую было бы слишком обременительно. Вряд ли естественный отбор позволил бы нам тащить бесполезный груз, который к тому же сбивает нас с толку. Отсюда я делаю вывод, что все эмоции важны и все имеют биологическую природу. Среди них нет главных и второстепенных, как нет и исключительно человеческих. Полагаю, такая точка зрения весьма логична, учитывая, насколько тесно эмоции связаны с телом и насколько идентичны в основе своей тела всех млекопитающих. Более того, когда в ходе экспериментов людей просили угадать эмоциональное состояние самых разных существ — рептилий, млекопитающих, амфибий и прочих сухопутных животных — по их звуковым сигналам, испытуемые прекрасно с этим справлялись. Судя по всему, существуют некие «акустические универсалии», позволяющие всем позвоночным передавать свои эмоции схожим образом.
Обратите внимание, что я сейчас говорю не о чувствах, которые труднее распознать, чем эмоции, и которые, возможно, более изменчивы. Чувства, то есть субъективная оценка собственных эмоций, вполне могут отличаться в разных культурах. Что чувствуют животные, выяснить трудно, однако нужно сознавать, что у этой медали две стороны: мы можем лишь догадываться, что именно они чувствуют, но при этом исключить вероятность наличия того или иного чувства мы тоже не вправе. Поскольку об этой второй стороне часто забывают, покажу еще раз, как обычно отмахиваются ученые от любых упоминаний чувств у животных, сводя все к поведенческим функциям и задачам. Стоит предположить, что двое животных любят друг друга, и вам расскажут, что им это ни к чему, для них важно только продолжение рода. Заикнитесь насчет гордости и услышите, что это просто попытки казаться крупнее и продемонстрировать свою мощь. Скажете, что животное напугано, получите в ответ, что им нет смысла испытывать страх, для них главное — спастись от опасности. Везде и всюду во главу угла ставится конечный результат.
Однако это несколько нечестный маневр, так как благоприятный конечный результат совершенно не исключает участия эмоций. В биологии это называется смешением уровней анализа — ошибка, против которой мы изо дня в день предостерегаем студентов. Эмоции относятся к мотивации, стоящей за поведением, а результаты действий — к его функциям. Они идут рука об руку, любое поведение характеризуется и мотивацией, и функциями. Мы, люди, способны и любить, и размножаться; и гордиться, и угрожать; и испытывать жажду, и пить воду; и бояться, и защищаться; и испытывать отвращение, и смывать грязь. Так что, упирая на функциональную сторону поведения животных, мы никак не проясняем вопросы, касающиеся эмоций, — мы их попросту обходим.
Фото: Pexels
Подумайте об этом, когда в очередной раз услышите, что животные занимаются сексом только ради размножения. Это ведь не все. Представителям противоположного пола все равно нужно сойтись, испытать влечение друг к другу, довериться, возбудиться. У каждого поведения свои механизмы, и в них есть место для эмоций. Для совокупления требуется соответствующий гормональный фон, сексуальное влечение, выбор партнера, совместимость — и даже любовь. Все это относится к животным в той же мере, что и к нам.
Как ни странно, любовь и привязанность редко включают в список базовых человеческих эмоций, но они кажутся мне жизненно важными для всех общественных животных, и не только в контексте секса. Многие птицы и некоторые млекопитающие создают крепкие супружеские пары на всю жизнь, и эти пары сохраняют устойчивость вне зависимости от спаривания (в котором бывают долгие сезонные перерывы). Типичная для млекопитающих связь между матерью и потомством обусловливает глубокое горе участников этой связи в случае гибели кого-то из них. Наблюдая, как обезьяна развлекает детеныша — поднимает в воздух и осторожно поворачивает по кругу (это называется «играть в самолетик»), — или как заботятся о слонятах их матери и тетушки, невозможно не заметить любви. Единственная причина, по которой любовь не относят к числу базовых эмоций, — она не отражается в мимике. У нас нет отдельного мимического выражения для любви, такого, как для гнева или отвращения. На мой взгляд, это свидетельство несостоятельности традиционного возведения мимики в абсолют, и на примере животных, зачастую мимической подвижностью не обладающих, эта несостоятельность видна особенно отчетливо.
Нескончаемые споры о том, как классифицировать эмоции, и даже о том, что они, собственно, собой представляют, напоминают мне о той стадии развития биологии, когда ее основной заботой была классификация растений и животных. Расцвет этой дисциплины, которая называется систематикой, пришелся на XVIII–XIX столетия. В истории не так много найдется споров более яростных (и более бесплодных), чем выяснения, заслуживает ли такой-то вид полноценного статуса или все же тянет только на подвид. Уладить многие из этих споров помогло открытие ДНК, а в классификации эмоций мы, вероятно, сможем положиться на нейробиологию. Если две эмоции, например чувство вины и стыд, активируются в одной и той же области мозга и выражаются схожим образом, они явно составляют одно целое. Они вполне могут быть подвидами одной и той же самооценочной эмоции, хотя нам — да и любому хорошему натуралисту — нравится изучать их различия. А такие эмоции, как радость и злость, почти не совпадающие ни в зонах активации, ни во внешнем выражении, наоборот, окажутся на разных ветвях дерева эмоций. И хотя далеко не все убеждены, что у каждой эмоции имеется собственный профиль нейронной активности, размежевать все причастные области мозга и нейронные сети — это самый верный ход, если мы хотим выстроить объективную таксономию эмоций, опирающуюся на объективные научные знания, как в таксономии семейств животных и растений мы опираемся на сравнение ДНК.
Кроме того, нейробиология способна помочь нам выявить гомологичные эмоции у разных видов. О сходстве нейронного отклика у собаки и бизнесмена в предвкушении вознаграждения нам уже известно, так что, возможно, пора поместить в аппарат МРТ «виноватую» собаку и посмотреть, не активируются ли у нее те же участки мозга, которые вспыхивают при сканировании у людей, которых просят представить себя виноватыми.
Самое время вернуться к островковой доле и ее роли в возникновении отвращения к несъедобной пище, неприемлемому поведению и, как в случае с шимпанзе в национальном парке Гомбе-Стрим, к калекам. Стоит ли классифицировать все эти виды отвращения как разные эмоции? Не могут ли они все составлять одну и ту же? Триггеры отвращения варьируют в зависимости от биологического вида, обстоятельств и даже культурных особенностей, но сама эмоция и, возможно, связанные с ней чувства подразумевают общий нейронный субстрат. Американский приматолог и нейробиолог Роберт Сапольски, с присущим ему юмором описывая, как могло развиться моральное отвращение в ходе эволюции, тоже связывает его с существующей эмоцией:
Так, что тут у нас? Ага, резкий негативный эмоциональный ответ на нарушения общепринятых поведенческих норм. Ладно… У кого-нибудь есть опыт в этой области? Точно, островковая доля! Она занимается негативными сенсорными стимулами, собственно, она только этим и занимается; ну что же, расширим ее портфолио, пусть она еще и всякой моралью займется. Дайте-ка мне рожок для обуви и клейкую ленту.
Не исключено, что именно так обстоит дело со всеми человеческими эмоциями и все они — видоизмененные аналоги древних, общих для класса млекопитающих. Дарвин определял эволюцию как наследование видоизменений, то есть, иными словами, она редко создает что-то совершенно новое. Она лишь модернизирует уже имеющиеся свойства, приспосабливая к обслуживанию возникающих нужд. Поэтому ни одна из наших эмоций не может быть абсолютно новой, и все они жизненно важны.