переводы фауста гете какой лучше

Культура, наука, образование

четверг, 28 июня 2012 г.

Переводы «Фауста» Гете. Холодковский или Пастернак

Фауст самокритичен, не суеверен.

Преподает, но при этом признает
ограниченное влияние научных занятий
на духовное развитие личности.

Все «работники умственного труда» попали
под влияние мелкой нечисти. Фауст же не боится и более крупных экземпляров.
Фауст самолюбив, но не верит в свое высшее предназначение.

Христиантво родилось в «ту ночь, когда с землей сроднились небеса».

Река гудящих звуков отвела
От губ моих бокал с отравой этой.
Наверное, уже колокола
Христову пасху возвестили свету
И в небе ангелы поют хорал,
Который встарь у гроба ночью дал
Начало братству нового завета.

Вот почему я магии решил
Предаться: жду от духа слов и сил,
Чтоб мне открылись таинства природы,
Чтоб не болтать, трудясь по пустякам,
О том, чего не ведаю я сам,
Чтоб я постиг все действия, все тайны,
Всю мира внутреннюю связь;
Из уст моих чтоб истина лилась,
А не набор речей случайный.

Желание Фауста – обращаться к людям не с сиюминутными речами о преходящих знаниях, а нести им Истинное Слово.

И к магии я обратился,
Чтоб дух по зову мне явился
И тайну бытия открыл.
Чтоб я, невежда, без конца
Не корчил больше мудреца,
А понял бы, уединясь,
Вселенной внутреннюю связь,
Постиг все сущее в основе
И не вдавался в суесловье.

Фауст хочет все познать только для собственного удовлетворения («понял бы уединясь»).

Пока ещё умом во мраке он блуждает,
Но истины лучём он будет озарён;

Истина озаряет человека не как дар господина, а как плод его собственных исканий и выбора.

Искания Фауста имеют светлую духовную основу. Они могут быть смутными, ошибочными, но не приведут к грехопадению.

Он служит мне, и это налицо,
И выбьется из мрака мне в угоду.

И, если можешь, низведи
В такую бездну человека,
Чтоб он тащился позади.
Ты проиграл наверняка.
Чутьем, по собственной охоте
Он вырвется из тупика.

Фауст приравнивается к животному, которое должно уклониться от греха на уровне своих рефлексов.

Фауст погружен в себя, ищет совершенства в духовной и физической жизни, но не находит его.

Он рвется в бой, и любит брать преграды,
И видит цель, манящую вдали,
И требует у неба звезд в награду
И лучших наслаждений у земли,
И век ему с душой не будет сладу,
К чему бы поиски ни привели.

Человек склонен идти по течению обстоятельств.

Из лени человек впадает в спячку.
Ступай, расшевели его застой,
Вертись пред ним, томи, и беспокой,
И раздражай его своей горячкой.

Назначение соблазнов – разбудить заснувшего лентяя. Только и всего.

А я — лишь части часть, которая была
В начале всё той тьмы, что свет произвела.

Самое лаконичное выражение библейской идеи о происхождени мира.
Читаем с конца к началу: современный мир (свет) произошел в результате грехопадения Адама и Евы (тьмы). Но до греха был период безгрешной жизни «часть которая была в начале всей той тьмы». Эта безгрешная жизнь была одной из частей божественного замысла, другой частью этого замысла было Зло – Мефистофель.

Некая сила, которая когда была всем, произвела свет. Название этой силы «тьма ночная». Светлое дите оказалось сильнее «темного родителя» и прогнала его с насиженного места

Я предан этой мысли! Жизни годы
Прошли не даром; ясен предо мной
Конечный вывод мудрости земной:
Лишь тот достоин жизни и свободы,
Кто каждый день за них идёт на бой!

Вот мысль, которой весь я предан,
Итог всего, что ум скопил.
Лишь тот, кем бой за жизнь изведан,
Жизнь и свободу заслужил.

Бой за жизнь изведан как праведникам, так и злодеями. И все они заслуживают свободу?

Два перевода одного и того же произведения.
Два разных Фауста и Мефистофеля. Два разных Бога.
Не просто разных, я бы употребил слово «противоположных».
Перевод Холодковского – работа великого ученого. Перевод Пастернака – самовыражение талантливого поэта.
Сравните сочинения тех школьников, кто изучал Фауста по Холодковскому
и сочинения читателей Фауста от Пастернака. Первые будут представлять героя как ищущего мыслителя,
вторые – как интеллектуального психопата.
Какой Фауст будет «правильным» в Едином Государственном Экзамене по литературе?
Классическая литература – это популярное изложение философии. Классик умеет выразить философские смыслы такими фразами, которые созданы на стыке разума и эмоций. Следовательно, миссия переводчика – не исказить смыслы, заложенные в оригинале. Если он выразил верный смысл не совсем «читабельным» поэтическим слогом это не так страшно. Хуже всего создавать витиеватыми выражениями чуждые оригиналу идеи и образы. На языке права такое деяние называется «фальсификация», и по сути не что иное, как нарушение интеллектуальных прав классика.

А с каким Фаустом вы бы познакомили своего ребенка?

Жду ваших комментариев, мои дорогие Читатели.

Источник

Переводы фауста гете какой лучше

Нашёл на Lib.Ru страничку с различными переводами известной фразы У.Шекспира.
Полагаю, что очень познавательно узнать, как можно пересказать одну и ту же фразу.

There are more things in heaven and earth, Horatio,
Than are dreamt of in your philosophy.

Горацио, — на небе
И на земле есть более вещей,
Чем нашей философии мечталось.

Есть многое в природе, друг Горацио,
Что и не снилось нашим мудрецам.

На небесах и на земле есть более таких вещей,
о которых вашей школьной мудрости
и не снится, Горацио.

К.Р. (Князь К.К. Романов)

Есть много в небесах и на земле такого,
Что нашей мудрости, Гораций, и не снилось.

На небе и на земле, Гораций, есть много такого,
Что даже не снилось нашей мудрости.

Есть многое на небе и земле,
Что и во сне, Горацио, не снилось
Твоей учености.

И в небе и в земле сокрыто больше,
Чем снится вашей мудрости, Горацио.

На небе и земле есть больше вещей Гораций,
Чем снилось вашей философии.

Гораций, в мире много кой-чего,
(Вариант: Гораций, много в мире есть того,)
Что вашей философии не снилось.

На небе и в земле всего довольно,
Что философии, Горацио, не снилось.

Есть многое на свете, друг Горацио
Что и не снилось нашим мудрецам.

Горацио, не все, что есть в природе,
Наука в состоянье объяснить.

Ведь много скрыто в небе и земле
Таких вещей, Горацио, что не снились
Всей вашей философии.

Горацио, есть в этом мире вещи,
Что философии не снились и во сне.

Есть в небесах и на земле такое,
Что нашей мудрости и не приснится.

Горацио, что на земле и в небе
Есть более чудес, чем снилось вашей
Людской премудрости.

Есть тьма чудес на небе и земле, Гораций,
Не снившихся философам твоим

Есть многое на свете, милый мой,
Что и во сне не видела наука

Горацио, наш мир куда чудесней,
Чем снился он философам твоим.

Без указания автора перевода:

Есть многое на свете, друг Горацио,
Что человеку знать не положено.

Есть многое на свете, друг Горацио
Что и не снилось нашим мудрецам.

В мире есть много такого, друг Горацио,
Что и не снилось нашим мудрецам.

Как много, друг Горацио, на свете вещей,
Что и не снились нашим мудрецам

Есть многое на Свете, друг Горацио,
Что неизвестно нашим мудрецам.

На Земле и на Небе, Горацио,
Есть много всего,
Что и не снилось нашим мудрецам.

Умоляю, помогите опознать переводчика?

Господь:
Иных словес, лукавый, ты не знаешь?
Почто, явившись, скорбно воздыхаешь?
Ужели для тебя плоха земная твердь?

Господь:
Там Фауст, раб мой.

Господь:
Раб, заметь.

Источник

• Сравниваем «Фауста» в переводе Н. Холодковского и Б. Пастернака

Перебирал свою библиотеку и наткнулся на два перевода «Фауста» Гёте. В переводе Бориса Пастернака читал лет двадцать тому назад, а вот до подаренной книги в 2010 году руки не дошли, в ней оказался перевод Николая Холодковского 1878 года. Присел на диван и решил сравнить…

Приступим к сравнению.

Б. Пастернак

Вы снова здесь, изменчивые тени,
Меня тревожившие с давних пор,
Найдется ль наконец вам воплощенье,
Или остыл мой молодой задор?
Но вы, как дым, надвинулись, виденья,
Туманом мне застлавши кругозор.
Ловлю дыханье ваше грудью всею
И возле вас душою молодею.
Вы воскресили прошлого картины,
Былые дни, былые вечера.
Вдали всплывает сказкою старинной
Любви и дружбы первая пора.
Пронизанный до самой сердцевины
Тоской тех лет и жаждою добра,
Я всех, кто жил в тот полдень лучезарный
Опять припоминаю благодарно.
Им, не услышать следующих песен,
Кому я предыдущие читал.8
Распался круг, который был так тесен,
Шум первых одобрений отзвучал.
Непосвященных голос легковесен,
И, признаюсь, мне страшно их похвал,
А прежние ценители и судьи
Рассеялись, кто где, среди безлюдья.
И я прикован силой небывалой
К тем образам, нахлынувшим извне.
Эоловою арфой прорыдало
Начало строф, родившихся вчерне.
Я в трепете, томленье миновало,
Я слезы лью, и тает лед во мне.
Насущное отходит вдаль, а давность,
Приблизившись, приобретает явность.

Не буду дальше мучить сравнением. Обнаружил, что оба перевода есть в Интернете и каждый может сам поупражняться. По моему субъективному мнению перевод Холодковского на порядок выше, профессиональнее и глубже. Слово и мысль при чтении Холодковского не спотыкаются, что нельзя сказать о переводе Пастернака. Поэтому повзрослевшим детям и друзьям рекомендуйте перевод Николая Холодковского, которому 19 октября 1917 года за сей труд Российской Академией наук была присуждена Пушкинская премия.

Источник

Переводы фауста гете какой лучше

Е л е н а (всхлипывая):

. Так. Устала.
И Эсмеральду жалко стало.
Сижу весь день, затворена.

. Хочу веселья и вина.
Хочу людей. Чтоб — шум и дым.

Ф а у с т (с готовностью):

М е ф и с т о ф е л ь (озабоченно выглядывая в окно, Фаусту):

. Исчез Венеры свет колючий.
И Млечный Путь зарылся в тучи.
Погасла лунная дорога,
И нет ни Льва, ни Козерога.
При тусклом свете Волопаса
Лететь — втроем — небезопасно.

(В сторону, размышляя)

. Я думал — все! Конец. Провал —
Совсем уж он затосковал,
Грустит весь год поэт-астролог;
От грусти к церкви — путь недолог,
Кручусь, верчусь — все зря! И что же? —
Смотри-ка — вдруг запрыгал, ожил.
. Она мне планы не разрушит.
Кто знает — может, так и лучше.

. А впрочем — вон видны Плеяды.
Летим! Везде нам будут рады.

Звучит музыка полета.
Летят над ночной Германией Фауст, Елена и Мефистофель.

Г о л о с Ф а у с т а :

. Ямб, хорей, гекзаметр, дольник.
Все — обман, отрава, бред.
Что за странный треугольник —
Дьявол, женщина, поэт.

И — в кабак ли, в дом игорный,
В Дюссельдорф ли, в Брауншвайг —
Мчится небом треугольник —
Dichter, Teufel und ein Weib…*

Г о л о с М е ф и с т о ф е л я :

Протестант ли ты, католик —
Пей, пока не припечет.
Весел пьяный треугольник —
Женщина, поэт и черт.

. У руля стоит покойник —
И летит ладья в ноябрь.

Г о л о с Ф а у с т а :

. Страшен вечный треугольник —
Un poete, une femme, un diable. **

_________
* Поэт, Дьявол, Женщина. (нем.)
** Поэт, Женщина, Дьявол. (фр.)

Увы, не знаю автора. Но все принадлежит ему.

Мефистофель – Фаусту на склоне лет

Послушай, Фауст, ты уже немолод,
Ты болен, хоть и жив еще пока.
Давно к соблазнам притупился голод
У дряхлого слепого старика.

Сознайся: договор был неудачен,
И я об этом ведал наперед.
Теперь он мною полностью оплачен,
А дальше – неминуем твой черед.

И ты, мой друг, попал в свою ловушку,
Предел себе когда-то положив.
Тягаться с чертом – это не игрушка!
Все ждешь «того» мгновения, скажи?

Но я тебе секрет один открою…
Склонись-ка ближе – ты ведь глуховат!
Послушай же: покуда я с тобою,
Мне нет причины возвращаться в ад.

Людские враки, будто непременно
Укрыться в пекле демоны спешат.
Не для утех придумана геенна,
Она ни для кого не хороша!

И мне по вкусу здешние забавы:
Печам предпочитаю страстный жар,
Смоле – вино, а жженой сере – травы,
Что курят для затей и куража.

Воспрянь, старик, тряхни воображеньем!
Как в шахматах – решись на ход конем!
Потребуй у меня омоложенья –
И мы с тобой все заново начнем!

Ах, помню, ты не раз пенял уныло,
Что все познал, что был и тут, и там.
По мне – так развлечемся через силу,
Все лучше, чем ответы по счетам.

Не будь глупцом – кивни, я все устрою!
Подумай, ты немалого достиг:
Я землю для тебя копытом рою –
О, черт возьми! Невиданнейший миг!

Так ты не прочь? Смеешься? Это мило!
Но, Фауст, не дыши так тяжело!
Эй, ты, мгновенье! Что остановилось?
А ну – пошло. Пошло! Пошло!! Пошло.
13-11-2003 17:31

Источник

Виктор Костюковский. «Фауст» на лучшие времена

(* Виктор Костюковский — главный редактор издательства «Имена».)

Я посмотрел на карточку и изумился:

— Так ведь вам приносили эту рукопись, вы же отказались!

— Вот в том-то и дело, я хочу понять, почему вы не отказались.

Так что новый автор полного перевода, Михаил Вронченко (1844, первая часть в стихах, вторая в прозе с сокращениями), благоразумно заменил «богохульные» строки Гёте на собственные, далекие от оригинала, зато вполне благочестивые.

Следующими полными переводами «Фауста» на русский язык (Холодковского пока пропускаем) были работы Фета, Соколовского (в прозе), Вейнберга (в прозе). Наконец, до того, как перейти к двум «каноническим» переводам, нельзя не вспомнить совершенно курьезного труда некоего А.Овчинникова (1851), смело взявшегося за неподвластную большинству переводчиков вторую часть. Константин Иванов, автор найденного нами перевода, в своих комментариях приводит следующий отрывок из Овчинникова:

А вот пример из того же «произведения», приведенный научным редактором нашего издания Ириной Алексеевой:

В переводе Холодковского:

В переводе Пастернака:

К тебе попал я, боже, на прием,
Чтоб доложить о нашем положенье.
Вот почему я в обществе твоем
И всех, кто состоит тут в услуженье.

Тут читатель (хотя бы для того, чтобы вернуть автора к главной теме) вправе спросить: ну, а как перевел это место ваш Иванов? А вот как: «Дева, Мать, цариц всех краше, // Божество Ты наше!»

Рукописи Константина Алексеевича до 1930 года хранила его вдова, потом сын Константин Константинович, художник Александринского театра. Во время войны, в условиях экстренной эвакуации, семья не смогла взять с собой этот архив. Сверток, завернутый в холстину и перевязанный бечевкой, пролежал две блокадные зимы в «онегинском» шкафу, в доме на Лиговке. Сквозь выбитые стекла комнату заметал снег, залетел даже осколок снаряда и срезал часть оболочки пакета, но рукописям суждено было остаться нетронутыми. Вот уж подлинно: не горят.

После войны архив перешел к внуку Иванова, Никите Константиновичу Иванову-Есиповичу. Он помнил переданные ему отцом слова деда: не трогать до лучших времен! После смерти Сталина, в 1954-м, ему подумалось: а может быть, они уже наступили? Никита Константинович развязал сверток и показал его содержимое своему новому другу по имени Симон. Тот посоветовал: «Спрячь, и подальше! Сейчас ты инженер, кандидат технических наук, а как только предъявишь рукописи, сразу станешь внуком учителя царской семьи». Симон знал, что говорил: всего за два года до этого был расстрелян его отец, замечательный поэт Перец Маркиш, а сам Симон с мамой и братом только что вернулись из ссылки.

Но чем дальше Ирина Сергеевна вчитывалась в новые и новые порции уже набранного текста, тем отчетливее понимала: это не «еще один» перевод, а произведение, которое в самом деле может спорить с «каноническими» переводами и по точности, и в поэтическом мастерстве.

Сделав тщательный сопоставительный анализ переводов Холодковского, Пастернака и Иванова, Ирина Алексеева в свой статье «Бесконечность постижения» приходит к выводу: «К.А.Иванов как переводчик шел в ногу со временем; его переводческие принципы соответствуют уровню текстовой культуры рубежа XIX-XX веков, а сам перевод представляет собой серьезную попытку приближения к раскрытию сути бессмертного оригинала. Читатель же, который стремится познакомиться с трагедией «Фауст» во всей ее полноте, в подробностях, и по этой причине предпочитающий перевод Холодковского переводу Пастернака (который по праву считается более вольной поэтической версией), скорее найдет эту полноту именно в переводе Константина Алексеевича Иванова».

А вскоре философ, профессор Института иностранных языков Алексей Георгиевич Аствацатуров, ознакомившись с переводом, твердо заявил: главное в трагедии, а именно гётевская философская концепция, никогда прежде не была передана по-русски с такой точностью и полнотой.

Прерываю своего собеседника вопросами: не сгущал ли краски Константин Иванов, завещая не трогать рукопись «до лучших времен»? Не сгущал ли их друг его внука Симон Маркиш? Да, конечно, как-то Сталин обмолвился о хорошей, но далеко не великой поэме пролетарского писателя в том духе, что «эта штука посильнее «Фауста» Гёте». Но и эта фраза все же свидетельствовала об его почтении к «Фаусту», да и само произведение даже в советские времена никогда не исключалось из образовательных программ.

Вот почему Константин Иванов, один из просвещеннейших людей своего времени, отдавший «Фаусту» сорок лет жизни, постигший самую суть произведения, завещал хранить рукопись «до лучших времен». Он ведь прекрасно понимал, в какую полосу своей судьбы вступала Россия. Об этом свидетельствует одно из последних его стихотворений:

Не отвращай святого лика,
Свобода чистая, от нас!
Мы жили рабски, жили дико;
Не то же ль самое сейчас?

Ты скрылась ярким метеором,
И воцарился произвол,
И разрослись живым укором
Чертополохи всяких зол.

Нет-нет, мы пока еще не думали о книге. Просто Люся, посвящавшая «Фаусту» каждый свободный час, постепенно и нас «заражала». Мы читали расшифрованный ею текст параллельно с известными переводами, постоянно сверяясь с немецким оригиналом, перепахивая словари, советуясь с Ириной Сергеевной. Устраивали коллективные мозговые штурмы, над одним неясно написанным словом могли спорить часа по три кряду. И в какой-то момент поняли, что в сущности уже работаем над книгой.

Была и еще одна забота. Мы с самого начала понимали, что книгу нужно издавать на таком уровне полиграфии, вообще книжного искусства, которое соответствовало бы её содержанию. Думали об оформлении. Один художник сказал примерно так: «Ну, читать-то мне не обязательно, дадите какие-то ключевые моменты, например, «Фауст обнимает Маргариту». И имейте в виду, без аванса в две тысячи долларов я и карандаш в руки не возьму».

Увидев некоторые графические листы потрясающих «фаустовских» серий заслуженного художника России Олега Яхнина, я набрался смелости, позвонил ему и поехал знакомиться. Полчаса рассказывал о нашем проекте. Не скрыл и того, что надежды призрачны, средств на издание пока нет. Олег Юрьевич долго молчал, потом сказал: «Вот ведь как бывает. Почти тридцать лет болею этой трагедией, всегда мечтал, что будет книга с моими иллюстрациями. В общем, имейте в виду: я участвую в вашем проекте на любых условиях, в том числе и бесплатно».

В переводе Николая Холодковского:

В переводе Бориса Пастернака:

В переводе Константина Иванова:

Источник